Цыпленок тоже хочет жить или как я в музыкалку поступала

Когда мне было семь лет, меня решили отдать в музыкальную школу. Вернее, отдать меня решили еще задолго до встречи родительских половых клеток, так как дома стояло фортепиано и все женщины нашей семьи, насколько глубоко удалось копнуть родословную, обладали умением играть на нём. Так что мое мнение на этот счёт априори считалось сформированным. 

На вступительных экзаменах проводилось три испытания: повторить спетую педагогом мелодию, воспроизвести ритмический рисунок хлопками в ладоши и спеть произвольную песенку. 

В коридоре толпились родители и всячески щадили голоса и нервы своих деток: не пой, не кричи, не шепчи, выпей теплой воды, глотни сырое яйцо, не жуй жвачку, не чеши живот… 

— Вы что петь будете? — спросила нас мама Иришки Кузиной. 

— «Голубой вагон», — гордо ответила за меня бабуля. 

— Как «Голубой вагон»? Его уже Женечка Саленек поёт! 

— Ну, тогда… Песенку Чебурашки… 

— Чебурашку Мурвета застолбила, давно уже! 

— Лялечка, какие песенки ты еще знаешь? 

— Из кота Леопрольда знаю. 

— Все песенки из Леопольда заняты корейской семьей! Они оптом поступают! 

Бабушка скисла. 

— А что, одинаковые нельзя, что ли? 

— Нет! Завуч просила разные, чтобы уши от однообразия не завяли! 

— Ишь, уши… Лялечка, ну-ка? 

— Про японского журавлика! 

— Тоже занято! Слышала, как какая-то девочка репетировала! 

Тут мы услышали мою фамилию, и бабуля подтолкнула меня ко входу в актовый зал. Я вошла и робко взобралась на сцену. Первые два задания я прошла на ура. Мои огромные прозрачно-желтоватые банты на туго заплетенных и собранных в корзинку косичках колыхались как оглашенные, словно их трепал суровый бекабадский ветер. В придачу к этому я не могла сильно открывать рот, так как скулы сводило натянутыми волосами и при всяком: «А-а-а», — мои глаза становились еще более лисо-монголоидными.

— Такая хорошенькая, умничка прям, — заколыхалась дородная Лия Львовна.

— Но худенькая какая, цыпленок, не кормят словно! 

Я и вправду была очень худой, особенно конечности: тонкокостные, они висели как веточки — руки из рукавов белой блузы, ноги — из-под юбки-колокола. 

— Что петь будешь, деточка? 

Я стала срочно соображать. Мысли в голове из-за этой прически, казалось, тоже были натянутыми и бились от одного виска к другому. 

— Эх, дубинушка, ухнем! Ух! — толстым голосом протяжно завела я любимую песню нашего садовника. Всякий раз, работая на участке, он напевал какую-нибудь песню из своего небогатого репертуара. 

Лия Львовна поднесла руку к груди. 

— Эх, любимая, сама пойдет, подёрнем, подёрнем, да ухнем! — детским басом залихватски вывела я. 

Преподаватели отчего-то выпучили глаза и переглянулись. Ясно: надо петь что-то другое. Дубинушка — не по их зубам. 

— Я передумала. Это неподходящая песня. Вот. — Спрыгнув со сцены, я сделала глубокий вдох, мелким шагом пошла к учителям и гнусаво заныла: 

— Вот господин хороший идет по мостовой. Подайте, Христа ради, червончик золотой… 

Я протянула руку в просящем жесте и мысленно окунулась в роль просящей бродяжки. 

— Нет, нет, Лялечка, — часть учителей сдавленно ржала, а Лия Львовна пыталась сохранить спокойствие, — давай что-нибудь нежное, про василечки-колокольчики… 

Меня понесло. Трагично прикрыв веки и сложив руки на груди, я уныло затянула: 

— Однозвучно гремит колокольчик 

И дорога пылится слегка… 

И уныло по ровному полю 

Разливается песнь ямщикааааа… 

На ямщике мой голос ушел слишком низко и мне пришлось надуться, чтоб вывести это: «…Кааа», — протяжно и значимо. Я поняла, что не вытяну петь про хладную грудь, и решила перескочить на подснежники. 

— Лишь только подснежник распустится в сроооок… — Я закатила глаза и постаралась придать трагизма своему голосу, отчего мои банты на голове задрожали — и ноги тоже. — Лишь только приблизятся первые грозы, на белых стволах появляется сок… Так плачут березы. так плачут березы… 

Учителя не смотрели на меня. Они тряслись, они прятали взгляд, и я поняла, что очень расстроила их, ведь просили же, просили исполнять детские песни, а я — садово-огородные… Надо веселое… Вот! Есть! 

Я залихватски топнула ногой и вразвалочку, как утка, припадая то на левую, то на правую и растопырив по-блатному пальцы, вращая глазами, исполнила:

— Йэээх! Цыпленок жареный, цыпленок пареный, цыпленок тоже хочет жить! Его поймали! Арестовали! 

На этих словах я подпрыгнула к директору школы, грузному мужчине в костюме и выкрикнула: 

— Велели: паспорт покажи! 

Директор вздрогнул, а дверь в коридор приоткрылась и в образовавшейся щели появилось лицо моей бабули. 

— Паспорта нету! Гони монету! Монеты нет — иди в тюрьму! 

Учителя сдавленно рыдали от хохота, а директор махал руками, пытаясь остановить моё пение. Банты ожесточенно колыхались на моей голове, дергая кожу на висках в стороны, но боковым зрением я успела увидеть спешащую ко мне бабулю. Я заторопилась: времени оставалось в обрез. 

— А он заплакал! В штаны накакал! 

Пошел на речку сполоснуть! 

Штаны уплыли! А он за ними! 

Последнее, что я выкрикнула в зал, пока меня выводили, было: 

— И вместе с ними утонул… 

В коридоре стояла тишина. Потому что родители согнулись в беззвучном хохоте и вытирали глаза. 

Так я поступила в музыкальную школу. 

Потом отучилась положенные семь лет и теперь сходу могу сыграть многие произведения. Но лучше всего отчего-то у меня получается «Цыпленок жареный» с аккомпанементом.

©️ Лейла Рахматова


Мы в Facebook: www.fb.me/whoiswho.media/
Мы в Telegram https://t.me/whiswh
Мы в Instagram https://www.instagram.com/whoiswho.media/
Наш Youtube канал http://bit.ly/whoiswho-youtube

Подпишитесь на наши авторские подкасты:

Apple: http://apple.co/39n87k0
Google: http://bit.ly/3ia89Qg

Свои предложения отправляйте по адресу info@whiswh.com

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

4.5 8 голоса
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомить о
guest

0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии